Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание

Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Живой журнал"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

 

 

Постоянный автор нашего журнала Александр Балтин - член Союза писателей Москвы, автор 18-ти поэтических книг, свыше 190 публикаций в 68 изданиях России, Украины, Белоруси, Италии, Польши, США, лауреат международных поэтических конкурсов. Стихи переведены на итальянский и польский языки.

 

Александр БАЛТИН (Москва)

КРАСКИ  ИСТОРИИ

     1.

 С  любой  точки  города  видно  море, виден  порт, переливающийся  разноцветно  на  солнце  и  тройной  ряд  красивых  каменных  строений, сквозь  огромные  арки  которых  проплывают  суда.

  Медиатории  украшены  славными  статуями, и  мудрецы, сутками  погружённые  в  себя, парят  над  полом.

  Библиотеки, где  в  мудрой  тишине  хранятся  вечные  свитки…

  Какие  у  нас  поэты!

 И  плывут  и  плывут  корабли…

  Наш  остров  будет  выдернут  с  нежным, жизнь  питающим  корнем, но  никто  не  знает  об  этом - ни  философ, задумавшийся  в  книжной  лавке, ни  загулявший  в  харчевне  поэт, ни  женщина  на  балконе, ни  я - аскет, слагающий  эти  строки…

 

      2.

 Кресты  трепыхались  на  флагах;

Ветер, менявший  конфигурацию  ткани, был  резок  порой.

   Шли  и   шли…Мелькали  селенья, леса, дороги; ночью  костры  метались  рыжими  хвостами. Шли  и  шли; Константинополь  восстал  однажды  утром  в  грандиозной  пышности  тысяч  куполов  и  могучих  стен…

  Я  не  помню, что  было  дальше, я, возвращающийся  домой, игравший  в  шахматы  со  смертью,  нагруженный  плачевным  опытом  и  кажется  всё  же живой…

 

     3.

  Пахавший  землю  видел  летящих  людей; он  видел, как  один  из  них, издавший  громкий, режущий  воздух  крик, стал  падать, и  падал  и  падал, пока  не  исчез  в  зеленоватой  воде…

   Человекобык  в  это  время, уставший  от  собственного  аппетита, от  своей  двойной  кровожадной  сущности, жадно  ждал  избавителя  с  обоюдоострым  мечом…

  А  Геркулес  пирует  у  Адмета,  не  зная  о  горе, постигшем  друга…

 

    

 

     4.

 Тяжело  ли  тебе  быть  иезуитом?

  Аскет  с  суровым  лицом - Лойола - три  дня  работает  мальчиком  при  кухне.

  Сложные  шифры секретных  бумаг - но  это  много  после, когда  основатель  ордена  уже  уйдёт.

  Закорючки  истории.

  Пышность  Ватикана.

  Лабиринты  моих  прошлых  жизней, мерцающих  в  тишине  одиночества.

 

     5.

  Ходили  слухи, что  землетрясение - гнев  Посейдона - уничтожило  колоссальную  статую. Купец  Стафир, бывавший  по  торговым  делам  в  разных  концах  земли, вспоминал, как  у  ног  Гелиоса - этого  колосса  при  входе  в  порт, играли  мальчишки, и  каждый  был  меньше  одного  пальца  статуи…

  Царица  любуется  ярусами  садов - текущих, играющих  зелёным  златом  и  богатством  цветов - драгоценных  каменьев; а  Мавзол  ежедневно  бывает  на  строительстве  собственной  усыпальницы.

  Герострат, изъеденный  тщеславием, уже  готов  нести  смертный  огонь; а  статуя  Зевса  медленно  одевается  усилиями  мудрых  мастеров  в  панцирь  из  слоновой  кости.

  И  где-то  растут - неспешно, трудно - гигантские  усыпальницы  таинственных  царей.

 

 

СОВЕТСКИЙ  РАЙ, СОВЕТСКИЙ  АД

(стихотворение  в  прозе)

  Брежнев  по  телевизору  не  то  жуёт, не  то  говорит  что-то…

Везде  Брежнев, Брежнев; газеты - овеществлённая  фальшь.

-Бровеносец  зашёл  в  потёмки!

 Словесные  вихры  анекдотов  на  кухнях  и  алкогольное  море.

  Бессчётные  коробки  НИИ. Контор, складов, баз; Вавилон  волокиты, царство  папок, столярный  рай.

  Летом - в  Сочи, в  Адлер, в  Анапу; и  поезд, извиваясь  змеёй, раскрывает  просторы  Родины, и  мощнотело  встают  леса, а  облака  поют, и  вот - морское-песочное-жаркое  лето, и  белый  город  на  горах. Черешня  чернеет  красным, а  абрикосы  сладкие, как  мёд.

  Пробовали  маринованных  мидий?

  По  телевизору  снова  Брежнев.

   Дачные  массивы, шестисоточный  мир, хлипкие  дощатые  домики. Зато - гряды  капусты, и  каждый  кочан  с  человеческую  голову; шатры  крыжовника  и  смородины, стены  малинника.

  Русская  провинция  изменилась  мало - обкомы  только  мешают. А  так - нечто  кривоовражистое  со  старинными  церквями, закрытыми  по  большей  части; нечто  уютное, щемяще-милое - с  бабушкиными  пирогами.

  Школы  бред. НВП - и  автоматы с  облупившейся  краской. Ненавистная  форма, тупые  линейки, маршевый  треск…

  Газетные  передовицы.

  Детский  рай. Взрослый  ад.

-Сегодня  в  бассейн  поведёшь  ребёнка  ты! - муж  в  ответ  закуривает.

  Империя, построенная  на  ложных  принципах.

  Империя, чьи  осколки  засели  в  наших  душах.

  

 

 

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ  ПАРК

(стихотворение  в  прозе)

  Голые  чёрные  ветви  сплетаются  в  своеобразную  вуаль, и  сквозь  неё  дама  с  зонтиком,

Украшающая  фонтан, кажется  загадочной  и  элегантной  Широкое  стекло  окон  кафешки  слишком  противоречит  мощи  желтостенного  собора. Почему  собор  в  парке?

  Аттракционы  бездействуют, вырастают  из  синеватых  сугробов  подобно  загадочным  конструкциям  сюрреализма…

   По  дороге, относительно  прямой  выходишь  к  смотровой  площадке - сине-серая  замёрзшая  река   мирно  дремлет, и  лес  противоположного  берега  широк, могуч, заснежен…

 

 

 

 

ЛАВКА  СТАРЬЁВЩИКА

(стихотворение  в  прозе)

  Лавка  старьёвщика  предлагает  потрёпанные  золотые  карты. Сражение  при   Фермопилах? Пожалуйста. Ржавые  наконечники  стрел.

  Какие-то  свитки, густо  испещрённые  значками  чьих-то  жизней.

  Или  свитки, свешивающиеся  с  полок, как  языки.

  История - лавка  старьёвщика.

 

ДЕТСКИЙ  САД

(стихотворение  в  прозе)

  Помнится  что-то  от  детского  сада?

Ленивые  тени  в  песочнице, и  большой  деревянный  паровоз, наполовину  зарытый  в  песок. Узор  ковра - узор  близок  и  дан  сквозь  слёзы: опыт - обида. Узкие  вертикальные  шкафчики, хранящие  вещи  детей.

  Где  теперь  всё  это?

  Будто  пальцами  касаешься  клавиш, а  звука  нет…

 

ОЩУЩЕНИЕ  ОСЕНИ

(стихотворение  в  прозе)

 Ощущение  осени  сходилось  с  огоньками  такси, с  нежными  городскими  дождями, охотно  видоизменявшими  барокко  листвы, с  широкими  окнами  кафе, где  за  уютными  столиками  пили  кофе  с  коньяком. Мечтать  о  любви  было  занятней, чем  завести  роман - банальность  последнего  свела  бы  на  нет  роскошное  ощущение  одиночества, сквозное  чувство  бесприютности, и  нечто  юношеское, что  отзывалось  в  душе  полуоторванным  от  забора  железным  листом…

 

 

 

ПОСЛЕДНИЙ  РАЗ

(стихотворение  в  прозе)

  Вход  в  кинотеатр  со  двора - уютного  московского  дворика, где  барокко  листвы  чудесно, а  смуглые  охапки  у  парабрика  шуршат  как-то  особенно  мило.

  В  кино - от  нечего  делать - нечто  американское, с  действием, стрельбой, ибо  осенняя  хмарь  уже  отметила  душу, и  были  грустно-свинцовые  серые  дожди, и  сумерки  теперь  ранние, и  город  течёт, переливается  огнями.

  1988  год.

   Видимо, тот  раз  был  последним, когда  я  пошёл  в  кино.

 

МАКЕТ

(стихотворение  в  прозе)

  Маленькая, под  стеклом…крошечные  молоточки, колбочки, тигли. Огонь  из  золочёной  фольги.

  В  стеклянной  коробке  макет  лаборатории  Ломоносова  в  музее…Историческом, наверное. Ребёнок  глядит и  глядит, проедает  глазами  стекло, будто  хочет  проникнуть  в  сердце  тайны.

 

 

 

 

КАЛУЖСКИЕ  АССОЦИАЦИИ

      (очерк)

  Города  входят  в  нашу  кровь  и  плоть, также  как  мы  входим  в  их  улицы, часто  изогнутые, как  вены.

   Как  должен  чувствовать  себя  москвич, чьи  мама  и  жена  из  Калуги, который  в  сознательном  возрасте  крестился  в  этой  же  Калуге (и  цветной  полумрак  высокого  собора  до  сих  пор  слоится  в  мозгу  новой  немыслимой  сферой), и  где  на  Пятницком, среди  теснения  могил  и  зарослей  крестов  у  него  лежит  много  старших  родственников?

   Спускаясь  и  поднимаясь, ибо  город, стремящийся  к  реке, нарушает  принцип  горизонтальности, блуждая  по  его  бесконечным, переходящим  один  в  другой  переулкам - изучаю  ли  я  город  или  постигаю  себя? Вот  мемориальная  доска  местному  краеведу; а  дом  жёлт, стар, но, предполагаю, уютен, и  тёплый  быт  его  включает  в  себя  лоскутные  пёстрые  одеяла, клетку  с  какой-нибудь  птицей, а  на  окне  стоят  горшки  с  желтофиолью  и  бальзаминами. От  этого  дома  пласты  пространства, изломанные  нагромождениями  частных  домов, приведут  к  реке, и, серая, с  могучим, спокойным  течением  настраивает  она  душу  на  отстранённый  от  реальности  лад.

   Калуга  космическая - вариант  государственной  помпезности, и  иное  дело - парк  с  могилой  Циолковского  в  центре, парк  зимой, и  небо  над  ним  затянуто  густою  сетью  голых  ветвей, и  вороны грают, кружа  в  лепной  небесной  сини.

   Или - панорама  бора, что  открывается  от  музея  космонавтики, где, сидя  на  скамейке, вы  следите  за  неспешным  движением  облаков, тенями  меняющих  окрас  далёкого  бора - от  серо-стального  до  зеленовато-жёлтого.

   А  вот  Воробьёвка  с  разбитым  асфальтом  и   старыми  домами (вон  тот - купеческий), с  колонкой, растущей  из  асфальта  будто  огромный  гриб; и  скорость  спуска  соответствует  стремительному  крену  улицы, выводящей  к  Оке.

   Калужские  старые  проулки, где  лениво-тигровые  тени  вяло  колышутся  на  асфальте; дремотный  лад  жизни, не  тронутой  суетой.

  Воистину, провинция  способствует  рождению  мысли, медленному  его  вызреванию - недаром  Чижевский  и  Циолковский  так  тесно  были  связаны  с  Калугой, и  недаром  нет  ни  одного  русского  классика, кто  так  или  иначе  не  побывал  бы  тут…

 

 

ПАМЯТИ И. КАЛУГИНА

   (очерк)

   Маятник вкусовых предпочтений публики запущен смесью легкомыслия и желания развлекаться. По банальному стечению многих обстоятельств поэт, если раздумья его серьёзны, а цель - не самореклама и скандал, но следованье истине едва ли попадёт в амплитуду подобного маятника. То, что это случается иногда следствие посторонних явлений - изгнания, травли, государственной обструкции и проч., но никак не желания публики думать, чувствовать и сопереживать.

   И вот поэт Игорь Калугин, чья поэзия взрывается золотым, цветным, пёстрым фейерверком, уходит в тень смерти, не снискав славы. Мысли о несправедливости беспокоят сознание читавшего и воспринимавшего искромётную явь его стихов. Но... что такое литературная несправедливость в сравненье с миллионами обездоленных, миллионами вообще безграмотных - им-то зачем стихи?

   И что вообще за ценность представляют собой эти рифмованные строчки, если у нас 25 тыщ людей, претендующих на звание поэта? Думается, в этом корень зла, ибо поэзия, призванная создавать незримый физическим оком защитный слой человечеству, уничтожена тыщами крошечных способностей вкупе с мощными челюстями и сильными локтями, позволяющими прорваться в печать; ибо мысль как таковая изгнана из поэзии, а игра или псевдопатриотические берёзовые стоны, заменяют истинное зерно - а вернее: иррациональные золотые зёрна, из каких и должен возникнуть прозрачный защитный шатёр.

   И вот Игорь Калугин не услышан, невостребованными остались ум и талант, созидавшие красоту,

   ухает в небытие духовная кропотливая работа... и - на что же остаётся уповать?

   На цветенье небесного сада, где ждут поэта с его песнями, ненужными земле?

 

Послать рукопись, сообщение

Рейтинг@Mail.ru

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: марта 08, 2009.