Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Андрей Углицких в Живом Журнале"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

"Андрей Углицких в Русском журнальном зале"

 

"Андрей Углицких на Lib.Ru"

 
 
 
Сергей Щученко (Киев)
 
 
 
 
 
ДОМИК НА СПИНЕ
 
 

***

В темной комнате нездешней,

предоставленный судьбе,

светлый ангел — шут потешный,

сам-один во тьме кромешной

пьет огонь и шепчет нежно:

“Я соскучен по тебе...”

 

*****

В час, когда в окне заката

пыхнет первая звезда,

обними меня  как брата

и умолкни навсегда.

Обними меня как друга,

заглянувшего на чай,

ну а если станет туго,

за себя не отвечай.

Обними меня как сына,

позабывшего родство.

Хоть какой-нибудь мужчина

всё же лучше ничего.

Но когда уста рассвета

выпьют музыку с лица,

усыпи во мне поэта.

разбуди во мне самца.

 

 

ДАО

                                 С.

Вот она – вносит чай.

Вот они – коньяк и дым.

Лёгкий аромат беды.

Крохотной беды невзначай.

Вот он я – говорю: Ах.

Вот она – просто молчит.

Ночь положив на щит,

Мимо бредут слова.

Вот они – два дня.

Каждого из них – чуть-чуть.

Я выбираю путь.

Хочешь – забудь меня.

 ***

От тебя до меня –

ночь пути для коня,

день пути для орла

и неделя для кошки,

месяц для кабана,

ровно год для слона,

пятилетка для черепахи.

А улитке в обед

засекай сотню лет

непрерывного быстрого бега

средь воды и огня.

Лишь тебе до меня

только шаг

одного человека.

 

***

                                   Алёне

Девочка с глазами в голове,

руками говорящая из тела,

играет, но не делится на две,

поскольку еще слишком неумела.

 

Она рисует взглядом на стекле,

легко и исключительно касаясь

травы, открывшей форточку в земле,

а в девочке — улыбчивую завязь.

 

Созреет время. Тонкий стебелёк

откроет небо и уйдет на волю —

туда, где даже каменный цветок

цветёт отнюдь не каменною болью.

 

Туда, где мысли — эти проводки,

связующие головы и руки, —

как правило, безумно коротки

в стремлении перечеркнуть разлуки.

 

Но девочка с глазами в голове

живет, как золотая середина —

играет и не делится на две.

Зачем ей это? Ведь она едина.

 

***

Всё реже вздрагивает

радостное тело.

При виде женщин

возникают мысли –

о том, что деньги

тоже сексуальны.

И что любовь –

Евангелие бедных.

 

***

Боже мой, я летаю во сне,

словно птиц невесомая стая,

и плыву в облаках на спине,

вспоминая себя горностаем,

уходящим сквозь медленный снег

вдоль тончайшей серебряной нити…

Боже мой, я летаю во сне.

разбудите меня, разбудите.

 

***

Я был минералом. Пчелой и цветком.

Я плавал по воздуху – наперерез

Тому, кто себя называл языком,

И в тонкие трещины музыки лез.

Я был мухомором и диким котом.

Слепым результатом родительских тел.

Я плавал в большом животе. А потом

Я прыгнул на облако и полетел.

 

Я долго летел сквозь железо и мел.

Я был водопадом и чем-то тугим.

Касался того, кто меня не хотел.

Смеялся над тем, кто казался другим.

Я был буквоедом. Пустой головой,

Прибитой гвоздями к макушке желудка.

Я пил кислород и питался травой –

Ромашками, клевером и незабудкой.

 

Я был минералом. Пчелой и цветком.

Я шёл по дороге – младенец и пёс.

По запаху мысли. Под звон лепестков.

Гонимый тоской и конвоем стрекоз.

Я был человеком. Рабом колеса.

Холодным и злым робокопом могил.

Подпиленной гирькой на божьих весах…

А может быть, не был. Но всё-таки, был.

 

 ***

Глаз навыкате. Один.

А второй прищурен.

Видно, нынче господин

пьян или обкурен.

Заплетается язык,

словно он калека,

и предчувствие слезы

плещется под веком.

Не грусти, смешной мужик

в шапке и ботинке!

Просветлеем — будем жить

на святой картинке.

 

***

Паучок по стене ползёт

и не знает, что я не птица.

Но сегодня ему везёт,

потому что он только снится.

А стены в самом деле нет,

как не может быть стен у ночи.

Тёплой лапкой плетётся свет

из почти невесомых точек.

Это рядом. Уже во мне.

Кружат белые-белые птицы...

Паучок, не ползи по стене.

Научи меня тоже сниться.

 

СЕМИСВЕЧНИК

Семь свечей отпущено душе —

согревать укромный уголок

на седьмом, последнем этаже.

Выше только чёрный потолок.

 

Первая свеча живёт одна

посреди пустынного стола.

Две — напротив. Светят из окна

острыми сосульками тепла.

 

Две свечи оглядывают мир

сквозь почти незрячие очки,

посылая в комнатный эфир

мысленные знаки и значки.

 

Кто прочтёт их, прикасаясь тонко?

Две свечи следят из глаз котёнка...

 

***

Вот он я – молодой и красивый.

Улыбаюсь прохожим,

долгам и дождю вопреки.

Просветлённый бутылочкой

самого светлого пива,

проплываю по лужам,

как лодка по глади реки.

 

Вот он я –

ни на ком не женатый.

Никому не обязан.

Никем не спасён.

Каждым шагом своим

ни единожды не виноватый

в том, что я – это явь,

а долги и дожди – это сон.

 

Вот он я –

перед белой бумагой.

Молодой и безумно красивый

сосуд пустоты.

Из единственной точки

(источника истин и магий)

начинаю с начала:

«а вот она ты…»

 

ДОМИК НА СПИНЕ

 

Привет, малыш. Прости за фамильярность.

А не простишь — тем более привет.

Да видят боги — перпендикулярность

не наказуема. Переплывая свет

в надежде отыскать его источник

и пригубить у самого ключа,

из множества обыкновенных точек

слагаю линию. Из линии — печать

своей вины. Твоими голосами,

то забывая, то опять любя,

в любой минуте, сотканой часами

из вечности, приветствую тебя

как атеист — приход Армагеддона.

 

Так Скорпион приветствует Дракона,

признав определенное родство

театра и плацкартного вагона

действительным. Поскольку шутовство

присутствует в любом из вариантов

решения, взаимный беспредел

стремится к бесконечности. Куранты

бьют наповал. Ты этого хотел,

мой автор и, одновременно, критик

(распорядитель мысленных коррид),

мой режиссер и психоаналитик,

Пигмалион и доктор Айболит,

спасающий зеленого птенца

 

во имя Духа, Сына и Отца

(а также Зевса, Одина и прочих

свидетелей начала и конца

двадцатого столетия). А, впрочем,

речь не об этом — залепи глаза

комочками цветного пластелина

и до утра высказывайся за,

пока язык не обернется глиной,

а глина — человеком без ребра,

но с памятью о каждом переломе.

Так любят жить. Так любят умирать.

Так любят. Путешествуя по склону,

утоптанному табуном улиток,

 

ты сматываешь километры ниток

в один клубок, резонно допустив,

что это выход. Но случайный винтик

ломается в машине перспектив

и наступает время коридоров,

способных протянуться и увлечь

своею пустотелостью. Мой город —

он тоже пуст, но не об этом речь.

Любое тело, сильное снаружи,

слабо и уязвимо изнутри:

горячий чай, непринужденный ужин,

два-три глотка поэзии... Умри —

и в этом мире не убудет смысла.

 

И не прибудет. Правильные числа

уравновесят радость и беду.

Лишь небо, что и так уже нависло,

в ладонь Харону выплюнет звезду.

Их нынче много падает ночами

(покорно кувыркаясь в глубине

окрестных вод), когда звеня ключами

я охраняю домик на спине.

И вспоминаю. Море, солнце, остров,

ночные пляски, парус над волной —

как тень крыла. Невыносимо остро

хотелось жить и продолжаться... Но,

я думаю, нелепо обсуждать

 

решения богов. Терпеть и ждать —

удел изгоев и антагонистов.

Премудрости науки побеждать

дарованы не нам. Немного свиста,

вторые роли или общий план

на фоне примитивности натуры —

вот это мы. Не всемогущий клан,

а мясо мировой литературы,

ее гарнир и суповой набор,

доступные творцам и неофитам,

хлебающим питательный раствор

из одного гигантского корыта

всеобщей мифологии. Искусство

 

питается собой. Любое чувство —

не более, чем тонкая игра.

Как жертвоприношение. Прокруста

легко убить ударом топора

и объявить начало перекура.

В антракте, за бутылкой коньяка,

вдруг предложить свою кандидатуру

на “свято место”. И, наверняка,

она пройдет. Под перезвоны тары,

подарки, поздравления врагов,

аккорд гитары, громкие фанфары,

смех молодых и кашель стариков

ты поведешь свидетелей на ложе.

 

И совершишь положенное. Позже

тебя осудят за интимный акт.

Но критики, прописанные в ложе,

заступятся за истину. Антракт

окончен. Ночь. Танцуют тени в зале.

Играет ветер на одной струне.

Турецкий марш... Закрытыми глазами

я уплываю в домик на спине.

Далекий поезд поедает рельсы.

В суфлерской будке дремлет проводник.

Я опоздал. Но следующим рейсом

мой дом переползет на материк.

И мы сыграем в этот странный сон,

 где подметает звезды Посейдон.

        

 

 В начало текста

 IPLogSpyLOG

 

 

 

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: января 29, 2012.