Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Андрей Углицких в Живом Журнале"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

"Андрей Углицких в Русском журнальном зале"

 

"Андрей Углицких на Lib.Ru"

Наши друзья:

 

Светлана МОЛЧАНОВА (Москва)

Кратко об авторе: кандидат искусствоведения, доцент Литературного института им.А.М.Горького, преподаватель Колледжа музыкально-театрального искусства №61 г.Москвы (история театра). Теоретик, исследователь русской классической литературы XX века. Автор сборника статей по истории театра "О таинстве слова" (М., 2011). 

Родилась и выросла в городе Тбилиси. Прадед по материнской линии – протоиерей Иоанн Стась был переведен из Ставрополя на служение в Тифлис. Прадед и его супруга, а по-православному – матушка – Мария Сергеевна Кнабе упокоились в ограде храма святого Давида на горе Мтацминда. 

 

"СВЯТАЯ ПРОСТОТА": ОБ ОДНОМ ПАРАДОКСЕ ЮРИЯ КУЗНЕЦОВА

 

 

В моей домашней библиотеке, на полках, где теснятся поэтические сборники – иные в мягких, иные в надёжных твёрдых переплётах, – стоят одна за одной книги Юрия Кузнецова. Уместились они между томиками Николая Рубцова и Владимира Кострова. Середину этого кузнецовского собрания занимает сборник «После вечного боя» (М., Советский писатель, 1989). В нём бушуют бури и явлены образы  блоковского масштаба:  «божия гроза», поля,  покрытые железным хламом, рёв пространства в пробитом насквозь знамени, «солнце белое» и «мерзость запустения».

 

Но есть светлейшая страна

Иной красы и стати.

Свеча закона там бледна

Пред солнцем благодати.           

<Я знаю землю…>

 

Но вчитываясь, замечаем у Кузнецова другие не менее мощные, но светлые образы: Север, от которого «во все стороны светло», день, что  «высок по духу и печали»,  «Китеж, всплывая со дна, / Из грядущего светит крестами», ангел-хранитель другого поэта «стоит, / Перебитым крылом помавая», наконец, вечное незакатное «солнце истины». В сборник вошли неоднократно цитируемые  «Дух Канта»,  «Ложные святыни», «Поездка Скобелева. 1881», а центральным является стихотворение «Портрет Учителя», где, не побоюсь этого сравнения, дана икона Спасителя в слове.  

Среди прекрасных и мощных, резких и дерзких, запутанных и ясных стихотворений сборника есть одно –  «Голубь». Духовно наполненный образ, давший название стихотворению, представлен в развитии: «не грязный голубь с дерева безверья, / Сиял красавец, бел, как вечный снег». Но даже это откровенное и выразительное противопоставление голубя «с дерева безверья» и  белого голубя – как символа Духа святого, на наш взгляд, не самое главное здесь.  В последней строфе поэт итожит:

 

                       Так, значит, есть и вера, и свобода,

                        Раз молится святая простота.

 

К образу «святой простоты», казалось бы, противоречащему всей сложной поэтике Кузнецова, поэт приближался долго, хотя уже в знаменитой «Атомной сказке», на наш взгляд, проступали парадоксы простоты по Кузнецову.  Отсветы указанного образа можно найти и в его лирике  о войне. Обратим внимание читателя, что подступом к образу «святой простоты», о котором пойдет речь дальше, можно считать стихотворение о почти безумном поступке врача во время войны с характерным названием  «Простота милосердия».    

В стихотворении «Голубь» «святая простота» называется впрямую и фактически повторяется троекратно. В пятой, предпоследней, строфе представлен конкретный облик этой «святой простоты», который  невозможно придумать: пронзительный в своей незамысловатости, прочно укоренённый в народном русском бытии и одновременно в вечности:

 Всё видела и слышала старушка,

  Дремавшая у Господа в горсти.          

ТАКОЕ может пролиться в душу поэта из той же Господней горсти. Чтобы проиллюстрировать этот образ, нужна была бы, на мой взгляд,  рука талантливейшего книжного графика Юрия Селивёрстова. И остается только скорбеть, что в жизни поэта и художника не случилось такой встречи. В серии из «Русской думы» были бы уместны портреты Кожинова и Кузнецова, сделанные рукой художника, поистине дюреровского масштаба.

Образ «святой простоты» развоплощён в других стихотворениях. Кто читал сборник, тот не мог не запомнить  русскую бабку, связавшую носки фрицу («Русская бабка»):

 

– На, возьми, –  её голос пропел, –

Скоро будут большие морозы! –

Взял носки, ей в глаза поглядел

И сдержал непонятные слёзы.

 

Его ужас три года трепал.

Позабыл он большие морозы.

Только бабку всегда вспоминал

И свои непонятные слёзы.

 

 «Святая простота» – сказано и о тех старухах, которые  в сорок третьем году подавали хлеб замерзающим итальянцам (стихотворение «Петрарка»).

 

Он бродил по тылам, словно дух,

И жевал прошлогодние листья,

Он выпрашивал хлеб у старух –

Он узнал эти скифские лица.

И никто от порога не гнал…

 

Будем верить вместе с поэтом, что и эти старухи со скифскими лицами «дремлют у Господа в горсти» - это их райские пределы.

Парадоксальный для Кузнецова образ «святой простоты» выплыл на поверхность творчества из самой глубины его возрастающей до последних дней поэтической натуры.    

  Удивительным образом настоящие размышления о творчестве Кузнецова соединились с одной маленькой историей, которую мне довелось пережить как руководителю воскресной школы при православном храме.

У великого двунадесятого праздника – Рождества Христова – нежный оттенок. Он окрашен улыбкой чудного Богомладенца, встретившего у Своих убогих яслей пастухов-простецов, а позднее и ведомых Вифлеемской звездой волхвов-мудрецов. Поэтому и рождественский праздник в воскресной школе всегда необыкновенно радостен. Нам, взрослым, он доставляет немало забот, и особенно это касается подарков. Хочется вручить нашим воспитанникам не проходную пустяковину, которую в суете можно забыть, потерять или забросить в дальний угол, а действительно памятную вещь. К Рождеству 2001 года сомнения меня не одолевали: подарок уже родился в воображении, и его надо было воплотить наяву.

Тем, кто следил за творчеством Юрия Кузнецова, памятно, что в четвёртом номере «Нашего современника» за 2000 год появилась его поэма об Иисусе Христе. Суровый и мощный, Кузнецов в последние годы своей жизни писал особенно метафорично и жестко. Но кто читал эту поэму, я уверена, запомнил строки удивительной по своей простоте и нежности «Христовой колыбельной». Она-то и должна была стать необыкновенным подарком.

Христова  колыбельная

 

Солнце село за горою,

Мгла объяла всё кругом.

Спи спокойно, Бог с тобою.

Не тревожься ни о ком.

Я о вере, о надежде,

О любви тебе спою.

Солнце встанет, как и прежде…

Баю-баюшки-баю…

 

Солнце встанет над землею,

Засияет всё кругом.

Спи, родимый, Бог с тобою.

Не тревожься ни о чём.

Дух святой надеждой дышит,

Святость веет, как в раю,

Колыбель твою колышет…

Баю-баюшки-баю…

 

Веет тихою любовью

В небесах и на земле.

Что ты вздрогнул? Бог с тобою.

Не тревожься обо мне.

Бог всё видит и всё слышит,

И любовью, как в раю,

Колыбель твою колышет…

Баю-баюшки-баю.

 

На компьютере распечатали стихотворение по числу воспитанников воскресной школы (а тогда их было 76), плюс 7 экземпляров для преподавателей.  В детском православном журнале «Пчёлка» нашелся подходящий рисунок: празднично трубящий ангел летит по синему звёздному небу. В сдержанных красках он появился рядом с текстом колыбельной. Но главное заключалось в том, что после равнодушных компьютерных буковок, из которых складывались имя и фамилия поэта, должна была идти его подлинная подпись.

Тогда мы с Юрием Поликарповичем работали в Литературном институте на соседних кафедрах: он, мастер – руководитель творческого семинара, на кафедре литературного мастерства, я – на кафедре теории литературы и литературной критики.  Встречаясь, приветствовали друг друга. Но обратиться к нему я всё-таки решила через одного из его недавних выпускников – Ивана Русанова, который и рассказал Кузнецову о нашей дерзостной просьбе. Он откликнулся на неё согласием.

В назначенное время я приехала в редакцию «Нашего современника», через несколько минут появился Юрий Поликарпович и пригласил меня в кабинет, где располагался отдел поэзии. Когда я достала довольно объемную пачку листов, он ничего не сказал, а молча стал их подписывать. Подпись просыхала не сразу, поэт терпеливо складывал листы друг на друга так, чтобы подписи не размазались. Я споро подавала ему лист за листом. Где-то на середине пачки Юрий Поликарпович спросил, сколько же их. Я назвала цифру. Спросил он и о том, откуда перепечатано стихотворение и одобрил, что я сделала это с журнального варианта, где, как я понимала, в каждой букве была соблюдена его авторская воля.

Когда же автограф ложился на последний листок, Кузнецов вдруг поднял голову и, впервые внимательно посмотрев на меня, сказал: «Вы объясните детям, – он показал на подпись, где твёрдо, одна за одной, с небольшими промежутками стояли почти печатные буквы, – вы им объясните, что это я не специально для них так расписываюсь. У меня такая же подпись в паспорте». Я, конечно, обещала и слово своё сдержала.

Проходят год за годом. И каждый раз, когда приближается Рождество Христово, я достаю из книжного шкафа, что рядом с небольшим домашним киотом, тоненькую папку с листочком.

 – Юрий Поликарпович, – мысленно обращаюсь я к поэту, – Ваша колыбельная удивительно ложится на мотив известной рождественской песни. Мы споем её на нашем празднике, и верится, что Ваша бессмертная душа отзовется на детское пение.

В «Колыбельной» поэта заложена та самая «святая простота», которая вопреки всем бурям духовным и душевным, вопреки сложностям его поэтики и поэтического мира  отлилась в подписи – Ю. (точка) Кузнецов.

Да упокоит Господь поэта в селениях праведных! 

Литературная критика и публицистика@ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ И СЛОВЕСНОСТИ, №3 (март), 2013. 

Послать рукопись, сообщение, комментарий

 

 

 

Рейтинг@Mail.ru

 

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: февраля 28, 2013.